Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Времена не выбирают. В них живут

Вопросы задавала Светлана ВНУКОВА *

Говорят: эпоха застоя. А между тем население Советского Союза в этот самый застой увеличилось на 42 миллиона человек и квартплата не превышала 3 % семейного дохода. Наблюдались успехи и в других областях. В базовых отраслях промышленности, например. Да и приватная жизнь была вполне себе бодрая. Ну и, наконец, мы были молоды. И я, и мой собеседник – доцент кафедры теории и истории государства и права Самарского университета Юрий ПЕРМЯКОВ.
[Spoiler (click to open)]
Когда возвращаюсь в прошлое, у меня там в основном лето. Но разное. 60-е – летний дождь, 70-е – зной и как-то пыльно. У вас с чем эти годы ассоциируются?
Если 60-е, то это время солнечного света. Пионерский лагерь, солнце, Волга, купание, футбол, приключения разнообразные.

«Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен»?
Когда в 64-м фильм вышел на экраны, он не произвел на меня впечатления, поскольку моя собственная жизнь в пионерлагере ничем не отличалась от той, которую изобразил Климов. Прекрасное место – Студеный овраг, хорошо оборудованный лагерь имени Циолковского, и у каждого отряда свой, связанный с какой-то профессией, профиль, эмблема и соответствующим образом декорированная площадка. Соревнования же шли между отрядами. И то, как выглядела площадка, играло не последнюю роль. И как-то лидер нашего отряда предложил перед смотром площадок расчесать там траву расческами. Чтобы мы точно заняли первое место. Мне стало смешно, а парень предлагал это на полном серьезе. Но только в армии, глядя на солдат, которые чистили щеткой плац, я понял, что это...

...нормальное дело.
Я бы даже сказал, традиция, которую мой солагерник, видимо, ноздрями почувствовал. Хотя ровесник. А вообще мои 60-е – это эмоционально очень нагруженное время: все, для меня главное, пришло в эти годы. В том числе музыка, поэзия.

Открытие мира…
Открытие внешнего мира началось раньше. В конце 50-х, в деревне у бабушки. Я тогда только что посмотрел фильм... По-моему, он называется «Девочка ищет отца». Там есть кадры: собака на поводке у мертвого немецкого солдата, она рвется, рука мертвого дергается, но поводка не выпускает. Я смотрел на эту собаку, на ее мертвого хозяина, на большие квадратные, в портупеях, плечи советских офицеров, и у меня не было ощущения, что это какое-то далекое прошлое.
Когда мы с мамой пришли на станцию Безымянка, чтобы поездом добраться до Суходола, а оттуда пешком к бабушке в Козловку, я увидел, как уже потом понял, вохровцев. Тогда все эшелоны сопровождались вооруженной охраной. И я увидел человека в сапогах, шинели, с винтовкой на плече, и для меня он был из тех, кого я видел на экране. Даже кружка, из которой вохровец пил воду, была такая же, как в фильмах про войну: алюминиевая, на цепочке, привязанной к бачку.
А когда мы приехали к бабушке, я познакомился с пастухом. Утром он собирал коров, у кого они были, гнал за околицу, вечером пригонял обратно, его кормили, и он рассказывал новости. Газет в Козловке никто не выписывал – захолустье страшенное. Новости поступали от пастуха, я помню, как после какого-то его сообщения все вдруг напряглись и говорили друг другу: «Ну все, опять будет война». И бабы стали выть буквально.

Какой это год?
Мне было четыре. 58-й. Не знаю, что за новость так их напугала, но у меня было полное ощущение, что военное время – это время, в котором мне предстоит жить. И, возможно, мы с братом тоже будем искать отца или мать. А когда в 61-м я поступил в школу, в мою жизнь вошел Китай. Тогда все переживали по поводу «Большого скачка», а позже – «Культурной революции». Очень много новостей было связано с Китаем, я читал эти новости – я очень рано выучился читать – и понимал, что ничего у них не получится.

Не тем путем пошли?
Опыт Советского Союза был у меня критерием правильности. А китайцы, они... с перехлестами. Воробьев ловили, чтобы те урожай не склевали. В каждой кинохронике, которую запускали перед фильмом, были эти кадры. А с 60-ми у меня связано появление новых вещей. Буквально каждый месяц я узнавал, что появилась какая-то новая вещь – диваны новой формы, новой формы столы. Телевизоры с крошечными экранами начали вдруг менять на телевизоры, для которых не нужно было увеличительных линз. В 65-м родители купили радиолу «Рекорд-66», и можно было крутить не только пластинки на 78 оборотов с одной песней на стороне, но и на 33 оборота, где помещалось 14 песен. Советская эстрада, понятное дело. Но какая! В те времена тон задавали твистовые мелодии Бабаджаняна. Муслим Магомаев пел «Улыбнись», «Королева красоты», Жан Татлян – «Воскресенье», «Море зовет»... И я вдруг понял, что мне это нравится. В том, что слышал по радио раньше, чувствовалась какая-то фальшь. И если там и была лирика, то, как правило, она была связана с колхозным строем либо с заводской проходной. А тут появились исполнители, которые пели безо всяких привязок к станку, служебному и прочему долгу.
«Незнайку» Носова читал с удовольствием. Особенно «Незнайку на Луне». Взахлеб читал киргизские сказки, грузинские... Но были такие, которые я читал и думал: ну какая же это лажа! Скажем, я любил Гайдара, но его «Горячий камень»... Читаю и понимаю: воспитывает. Вот это совершенно не нравилось. Помните поэтессу Самоцветик из «Незнайки»? Каждое стихотворение заканчивалось у нее нравоучением: надо книжку почитать, надо полик подметать. Я сразу же поверил в этот Самоцветик, потому что постоянно сталкивался со стихами, в которых меня учили то родину любить, то маму слушать, то мыть руки перед едой. Не стихи, а инструкции. Они меня ужасали просто.

А мне казалось, что только так и надо писать. Кто у вас родители?
Отец рабочий, и мама в свое время работала на заводе. Она после школы в 41-м поступила в Ульяновский мединститут. Но тут война, пришлось рыть окопы. А потом – Куйбышев, военный завод.

Вы интеллигент в первом поколении. А вот эту способность к критическому мышлению от кого унаследовали?
Думаю, от отца. Он был коммунистом. Хотя в начале 60-х из партии его исключили, и он начал здорово пить. Причины исключения не знаю. Возможно, последовательность была иной: стал пить, а потом его исключили. Но он был из правдолюбцев, интересовался политикой, выписывал газеты и многие вещи со мной обсуждал.
Тогда, например, весьма актуальной была тема коммунизма. Я приходил в школу и видел там плакат: «Нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». И всех нас очень интересовала практическая сторона дела. У детей ведь довольно потребительские представления о жизни, и коммунизм мы вполне себе потребительски представляли: заходишь в магазин, берешь велик или футбольный мяч, и никто денег с тебя не требует. А нам говорили: «Всё так и будет. Но многого вам просто-напросто не захочется. У вас будут совсем другие потребности». А я думал: какая же скучная жизнь настанет, если нам даже на велике не захочется кататься! Страшно боялся, что коммунизм наступит. Высчитывал, сколько нам с братом Анатолием будет к 80-му году лет и успеем ли мы пожить в свое удовольствие.
Брат впоследствии стал военным, и я ему многим обязан. Улица, двор полны соблазнов, первым через соблазны проходит старший, и благодаря ему я многих проблем избежал. Ведь это было время, когда лагерная культура отовсюду лезла. Язык того времени – это смесь двух культур, лагерной и военной. На моих глазах происходило то, что и должно было происходить в заводском районе города, куда переехало деревенское население, которое из колхозников превратилось в пролетариат, но еще не вписалось в городской образ жизни. А это значит, что если гулянка, то весь подъезд гуляет.
Это с одной стороны. А с другой – в молодежной среде были сильны урловые традиции. То есть пахан, шестерки вокруг него. И один из первых серьезных уроков, который определил и выбор друзей, и образ жизни, – существование вот этой культуры. Я не увидел смысла в том, чтобы примкнуть к группе тех, кто этой культуре принадлежал. Примкнув, ты обретал покровительство, но ты прощался со свободой и независимостью. Все грабят киоск, и ты должен грабить. Все идут драться с Зубчаниновкой, и ты берешь кол, или нож, или кастет – и идешь бить зубчаниновских.

Но если не примкнешь, сам будешь получать.
И получал. К счастью, несерьезно. Лагерную культуру олицетворяли те, кто отсидел, и те, кто входил в их круг. В нашем подъезде в тюрьме побывало три человека. Один из них – особо опасный рецидивист. Но представители этой культуры на самом деле уважали людей, которые могли сказать им «нет». И если ты получал от кого-то из них по физии за то, что не дал, скажем, запиннуть твой мяч черт-те куда, то, тем не менее, это поднимало тебя в их глазах. Впрочем, с теми из них, кто жил в нашем же дворе, серьезных проблем у меня не было. Ни со взрослыми, ни с ровесниками. С последними мы вместе ходили на пороховой завод, что возле Петра Дубравы. Искали на полигоне неотстрелянные гильзы, вытряхивали из них порох и делали «бомбы». И пистолеты, между прочим, пытались делать. И не поджиги, а со спусковым механизмом. Получалось, правда, только у технически одаренных. А в основном... Ну финку сделают себе из напильника. Или дротик. С этим вообще проблем не было. Стройка же кругом. Что хочешь можно найти.

Вас не задерживали?
В то время не задерживали, слава богу, хотя поводы были. Но милиция об этом не знала. Например, о том, что мы с братом занимались радиохулиганством. Смонтировали радиопередатчик и выходили по ночам на средних волнах в эфир. «Шли на даль», так это называлось. Разговаривали с Мурманском, с Алма-Атой. Любимую музыку включали. Тогда довольно много радиохулиганов по Союзу было. Контурные катушки мотали сами с помощью бутылки. Тянули по крышам антенны. Лампы покупали у военных. На углу Ново-Вокзальной и Московского шоссе была военная часть. Солдаты делали вид, что отгоняют от ворот пацанву, а сами спрашивали, что тем надо. За три рубля возвращались с оттопыренными карманами.

А как у вас в школе дела обстояли?
Я учился в 96-й, и школьная жизнь мне нравилась. Хотя был троечником и вообще довольно невзрачным ребенком. В школьной характеристике так и написано: активного участия в жизни школы не принимает, интересуется... «Юра, чем ты интересуешься?» – спросили меня. Говорю: «Книжки люблю читать». Так и записали: интересуется книжками. Всё. Но я благодарен школе. Там были хорошие учителя. Например, физик Сергей Ефимович. Очень хороший преподаватель, но все время пугал тем, что жизнь нас научит. Мы слушали его и думали: он может знать о нашей будущей жизни, чтобы пугать? И, конечно же, он ничего не знал о том, что будет. Но он знал о том, что было, и даже в 60-е не изжил страха.
Когда много позже я пришел на кафедру к Шейферу, Семен Абрамович мне сказал: «Юра, попридержи язык. Ты не знаешь, как хватают. А я это видел». А шел, между прочим, уже 82-й год. А школа... Школа – это ведь не только уроки и учителя. Это еще и школьные вечера, которые романтично именовались «Осенний бал», или «Весенний», или «Новогодний». И именно на этих балах я впервые увидел вблизи электрогитару. 67-й год, в школе – танцы, и очень известная на Металлурге группа (лидер Староквашин, прекрасный гитарист) играет инструментальные мелодии из репертуара Shadows и Ventures. Впечатление сильнейшее!

Школьные предметы не увлекали от слова «совсем»?
Ну почему? Литература, английский, история, обществоведение, астрономия, география, отчасти физика. Все это очень даже интересовало. Географию я просто хорошо знал. Потому что читал приключенческую литературу с атласом в руках: смотрел, куда кто из героев плыл. Ударения, правда, ставил неправильные в названии городов, где никогда не был. Кстати, книжки брал во взрослой библиотеке, куда записался по паспорту мамы. Как-то очень быстро мне детская наскучила, а взрослая, заводская, на Металлурге была очень хорошая. И классику, русскую и советскую, я довольно рано освоил и даже начал читать литературоведческие работы. В школе доклад делал о прототипах «Героя нашего времени». Нет, библиотека была замечательная. Представьте, прихожу сдавать прочитанное и вижу маленький сборничек «Негритянская поэзия США». Открываю – на формуляре ни одной записи. Я первый читатель этой книжки. Год спустя беру снова – только моя фамилия. И вот проходят десятки лет, и я захожу в «Пиквик». Книжный магазин Саши Ерина на улице Куйбышева, а у него там был огромный отдел литературы, изданной в советское время. И я вижу тот самый сборничек. Думаю: куплю! Начинаю листать и понимаю, что помню все стихи. До единого. «Не спеши, твердят они мне, погоди. Вот спустим собак. И собаки летят стремглав. Не спеши, не спеши, не спеши...» Это блюзовая вообще-то поэзия.

В музыкалке вы не учились?
Радик учился. Мой друг и одноклассник, а ныне Радий Фратович Ихсанов, известный в городе психолог, доцент СГСПУ. Я занимался в кружке токарного дела – очень меня интересовали станки: сверлильные, фрезерные. Гребным спортом увлекался, водомоторным. Но как только мы с Радиком решили создать свою группу, кончилось и всё токарное дело, и весь водный спорт. Мы постоянно играли. Во дворах, дома у приятелей, в школах, лагерях. Да тогда и на проспекте Металлургов молодые люди пели практически каждый вечер. Вот, кстати, явление, которое я отношу к оттепели, хотя это уже самый конец 60-х. В каждом районе ведь был так называемый «Брод». У нас это аллея на проспекте от Алма-Атинской до клуба «Октябрь». Вечерами она вся была заполнена молодежью. Чуть ли не на каждой лавочке сидел кто-нибудь с гитарой, и во дворах было полно гитаристов. Беседки же были в каждом дворе. Но там никто не беседовал, там либо хохмили, либо пели. Блатную лирику, главным образом. Но кое-что и из «Битлз». Правда, всегда на русском. Тексты сами сочиняли. И именно на Металлурге, в одном из дворов, я впервые услышал «Дом восходящего солнца». Это была история про солдата, который вернулся с Великой Отечественной войны и обнаружил, что его жена живет с тыловиком. А потом увидел английский вариант: человек возвращается к себе домой в Нью-Орлеан, понимая, что жизнь у него прошла не так, как могла бы пройти. И так было со многими песнями.

А аутентичное вы на чем тогда слушали? Если слушали.
Ранний рок-н-ролл весь был «на костях». Старший брат приносил. А когда появились магнитофоны на батарейках, стали с пленки слушать. И Элвиса Пресли, и Чака Берри, и «Битлз». А первый раз мы «Битлз» услышали, если память не изменяет, по «Голосу Америки» либо по Би-Би-Си. А может, те странные радиостанции, которые сутками крутили одну и ту же песню. Радиомаяком, что ли, она у них была? Can’t buy me love («Любовь не продается»). Но мы могли и одну вещь часами слушать.

Запреты раздражали?
Было непонимание. Нам доказывали, что это ложная культура, что в этой музыке нет ничего хорошего, кроме плохого, а мы удивлялись. Как это нехорошая музыка, если она нам нравится?

Но в дискуссии не вступали?
Мы с Радиком в редакцию «Волжского комсомольца» опровержение написали. В 71-м году в «Комсомольце» вышла статья Молько «Отравление музыкой». «Какое, к черту, отравление! – писали мы. – Это музыка протеста». Ну а чем еще можно было эту музыку защитить? Конечно, тем, что это музыка пареньков с рабочей окраины Ливерпуля. Что у них кроме лирики есть и политические песни, в которых они продвигают идеи свободы и отказа от войны. И приводили в пример Revolution Леннона. Хотя на самом деле Джон не призывал к массовому восстанию, а, напротив, предлагал участникам студенческих выступлений 68-го пересмотреть свои взгляды. По мнению Леннона, перемен в жизни можно было достичь, не прибегая к насилию.

Сount me out («На меня не рассчитывайте»). Хотя в первоначальной версии и были слова count me in («Я с вами»). Что еще не устраивало, кроме наездов на зарубежный рок?
Я не рефлексировал. Просто жил, получая кайф от того, от чего мог этот кайф получить. Но в 72-м мы с Радиком открыли для себя Старый город. Мы окончили школу, начали мотаться за пределы Металлурга и обнаружили, что, помимо нас, бедолаг, которых прессуют комсомольцы и фураги за длинные волосы, точно такие же длинноволосые есть и в других частях света. И мы стали консолидироваться. Идешь по улице, видишь такого же лохмана, как и ты, и всё – мы целый день проводили вместе. У нас в какой-то месяц невероятно просто расширился круг знакомых. И вот только тогда, пожалуй, я начал по-настоящему рефлексировать. Я вдруг понял ценность беседы. Мы с Радиком в основном восторгались. А тут вдруг встречаем людей, которых невероятно интересно слушать. И которые с таким же интересом слушали тебя. При том, что это были очень разные люди. Ну и, конечно, Старый город нас покорил.
Это ведь еще и очень удобно. Что значит поздно вечером добираться на Металлург из Старого горда? Иногда только под утро домой и попадал. Пехом же шлепали. А то в Старом и ночевали. Опоздал на последний 34-й – и к друзьям. А если не могут принять – на чердак, забираешься и ночуешь – чердаки тогда не запирали.
Это было время удивительных вещей. Я с Градским тогда познакомился. Он продавал билеты на свой концерт у входа в Струковский. Представляете? Сам продает, а я без денег. Называю имя, говорю: «Меня здесь все знают, может, дашь билет? Деньги на концерте отдам!» Говорит: «Не могу. Так приходи. С черного входа».
В ДК 905 года первый концерт был. Я, конечно, пришел. И не один, а в компании таких же безбилетников. А с черного входа в зал можно было только через сцену попасть. Ну и идем по сцене, публика нам аплодирует. Как потом выяснилось, половина зала таким образом на концерт попала.
Нам казалось, что в Старом городе вольнее дышится. Милицейские облавы случались и там, и дружинники охотились за длинноволосыми, и фураги караулили одиночек, но дышалось вольнее.
К слову, о фурагах. Я в Старом городе подружился с девушкой, а когда понял, что лучше с ней расстаться, она уговорила фураг, чтобы они набили мне физию. Ну и как-то подходит человек, довольно приятный внешне, и говорит: «Вы Юра? Видите ли. Тут такое дело... Мы должны вас избить. Я понимаю, что из-за бабы бить человека западло. Поэтому, пожалуйста, либо уж с ней помиритесь. Ну или как-нибудь уговорите разойтись по-доброму».
Кстати, именно в эти годы я подружился с Игорем Саморуковым. Интеллектуал, каких мало. Уже учился в авиационном и говорил: «В институт я не поступил. Я в него влетел!» Жил, кстати, как и я, на Металлурге. Его отец занимал не последнюю должность на авиационном заводе, и Игоря готовили к поступлению в авиационный очень серьезно. Я же поступил в авиационный, можно сказать, случайно. Вечернее отделение. Обработка металлов давлением. Два месяца делал вид, что хожу в институт, а когда лгать стало невмоготу, сказал маме, что не могу там учиться. Очень она тяжело это переживала: боялась, что я попаду в тюрьму. Я и сам думал, что рано или поздно там окажусь. И, кстати, никогда не смеюсь шуткам про пребывание в заведениях подобного рода. И потому, что некоторые мои товарищи там побывали, и это совсем не весело, и сам был на учете в детской комнате милиции. Несколько моих товарищей дербанили кассы во втором вагоне трамвая, и когда их ставили на учет, заодно поставили и меня как их приятеля. Ну и в качестве превентивной меры вызвали на проработку. Пришел, отвечаю на вопросы, а на столе – список нашей компании, и против моей фамилии запись: склонен к воровству. Ну и да: чужие яблони тряс. Каюсь. Бывало.

Где вы там тусили? «Три вяза»?
Это середина 70-х. А сначала – Струковский. Парк имени Горького тогда, конечно. Там было такое место, хипбугор мы его называли. Вот там собирались. Не танцевали. Просто сидим, рассуждаем. Рядом – Малов, будущая легенда Самары, Бебко. Там же я познакомился с очень интересным и самобытным человеком Сашей Мисафоровым. Как-то спрашиваю его: «Ты не разочарован в советской власти?» Он говорит: «Каждый длинноволосый разочарован хотя бы в советской милиции». А я как-то сдуру написал стихи. И, возвращаясь из центра последним трамваем, спрыгнул на площади Кирова на ходу: те трамвайные двери легко открывались. А тут – милиционер. Тогда же безо всяких протоколов обыскивали. Ну и он меня остановил и сразу – по карманам. А там записная книжка с этими моими стихами. А стихи мало того что плохие, они еще и наивные. Ну, скажем, что-то про то, что слишком много мы краски тратим на лозунги. Не лучше ли холсты и краски раздать живописцам. Милиционер прочел, говорит: «Когда в армию идешь?» Говорю: «Осенью». – «Не бери с собой эту книжку».

Есть люди и люди. И милиционеры тоже все очень даже разные. Юрфак – это уже осознанный выбор?
Я и после армии толком не знал, чего хочу. Работал грузчиком, надо было как-то определяться. Ну и поступил. Кстати, легко. Сочинение писал по роману Эренбурга «День второй». Довольно редкий для абитуриента выбор, но я знал, какой дискурс конкурентоспособен. Надо было попенять Эренбургу за стихийное восприятие первых пятилеток. «День второй» – это апофеоз молодости, новаторства, но организующая и направляющая роль партии не раскрыта. За что, собственно, и пеняли. Кстати, слово «стихийное» употреблялось всякий раз, когда требовалось художника раздраконить. Блока, например, – за «Двенадцать».

Стихийное восприятие революции.
Ну, вот и я в сочинении этим же занимался. Ужасно, конечно, но «пять». На вечернем учился и нашел работу, где можно было читать, не опасаясь, что тебя взгреют. Экспедитор в научно-исследовательском институте подшипниковой промышленности. Надобность в курьерской почте возникала редко, и я целыми днями сидел в предбаннике директора института и демонстративно читал Маркса. У меня был принцип: всё – от теории права до истории КПСС – изучать по первоисточникам.

«Капитал» неплохая книжка. И актуальная.
Слушайте, Маркс – рассуждающий человек. Язык у него бойкий. И этого достаточно, чтобы его читать, но если говорить о предпочтениях, то мне больше нравились «Экономические рукописи 1844 года», где он поднимает проблему отчуждения. А что касается актуальности Маркса, то он актуален настолько, насколько современная реальность воспроизводит черты реальности, в которой Маркс жил. Раз мы попадаем в систему жестких классовых отношений, где есть солидарность, – привет, ребята: у вас всё будет по Марксу – и борьба классовая, и диктатура пролетариата.

Что такое универ 70-х?
Открывается университет и приглашаются очень хорошие специалисты. Рымарь приезжает на филфак, Чернов, Тюпа, Скобелев. Приглашают, например, Лучина Виктора Осиповича. С 1991-го по 2004-й он был членом Конституционного Суда. Преподавал тогда в Воронежском университете, но когда в 68-м ввели войска в Чехословакию, он на партийном собрании заявил, что это политическая ошибка и мы потеряем соцлагерь. Ему этого не простили. Но, к счастью, в Куйбышеве открывается юридический факультет. У нас читал конституционное право, и вот с него и начинается настоящий мой интерес к юридической науке. К теме прав человека, главным образом.
В 70-е Рябов был ректором, но я еще застал Медведева. Фронтовик, с протезом вместо руки. Абсолютно не приемлющий ни длинных волос, ни джинсов. Для девочек тоже вводил какие-то ограничения.

Суровый был человек?
Позиция Шолохова по Бродскому. Вот это тот случай. Слушайте, при нем исключали из университета Казарину, Малецкого, Ерина, Чечурина, Орлицкого...

За что?
Неправильные книжки читали. Что именно – не знаю: тогда мы с Татьяной не были даже знакомы. Но что-то из самиздата, видимо.

О Шейфере хотела вас спросить.
Яркая фигура. Вообще, это очень интересное поколение, к которому Семен Абрамович принадлежал. Я бы их назвал пятидесятники. Мы об этом поколении мало что знаем, а ведь именно оно и определило оттепель. Юристы поколения Шейфера и сам Шейфер теоретически обосновывали необходимость правовых реформ. Реформы уголовного права, уголовного процесса. Самая знаменитая книга Шейфера – «Следственные действия». Поставить следствие в рамки, которые позволяют следствие контролировать. Потому что если следователь не отличает себя от оперативника, то никакой законности не может быть. И самое главное, что дали 50-е годы теории права, – это возвращение к идее ценности права и законности. Там много сложностей и противоречий. Но это отдельный разговор.

Какой была тема вашего диплома?
Я писал как раз о том, чем право тогдашнего времени, право развитого социализма отличается от права, которое было в 30-х и 40-х. Нет, учиться было очень интересно. И было желание не просто заучивать что-то, а творчески осмысливать. У нас была, например, такая скучнейшая вроде бы дисциплина, как советское строительство, в которой речь шла о том, как устроена работа местных советов. Но когда я знакомился с этим материалом, я думал: тут есть возможности! Легитимные возможности. И поэтому я не был диссидентом.

Верили, что возможно истинное, а не формальное народовластие?
Мне казалось, что профсоюзы имеют очень в этом смысле большой потенциал. И движение, которое началось в 70-м году в Польше, в конце концов возникнет у нас. И я был не одинок в этих своих надеждах. Один из моих сокурсников целую теоретическую работу написал о возвращении к истинному социализму. В связи с чем меня приглашали в известное ведомство. Интересовались, читал ли я эту работу и как я к ней отношусь.
То есть это витало в воздухе. И я как мог поддерживал любые начинания самоорганизации. Если создается молодежный журнал, помогаю журналу. Организуется поэтическая тусовка – поэтов как могу поддерживаю. Этим, кстати, объяснялся мой интерес к театру-студии Михаила Фаермана. Я пытался и им помочь. Правда, не очень удачно. В 79-м Миша мне говорит: «Есть возможность открыть Дом молодежи в Октябрьском районе. Нужен человек, который бы этим занялся». И я согласился. Куйбышев ведь не самый веселый город. И не самый интересный. Единственное, что здесь было ценного, – это люди, которые могли скрасить твой досуг. Которые были тебе интересны, и которым ты, может быть, был интересен. Но очень мало было мест, где люди, которые как-то не очень вписывались в официальный дискурс, могли себя проявить. Кроме редких моментов, вроде «Ракурса», джазовых фестивалей, поэтической студии Юрия Орлицкого, студии Фаермана... А тут целый Дом молодежи!

Не срослось.
Дом молодежи должен был существовать под крылом райкома комсомола. Прихожу, говорят: «Числиться будешь инструктором и, пока помещение Дома ремонтируется, инструктором и поработаешь». Сел за стол, который мне отвели, открыл ящик, там – шаблон в помощь тому, кто ведет отчетно-выборное собрание. «К сожалению, есть такие-то и такие-то недостатки» – прочерк. «Вместе с тем отдельные комсомольцы, такие, например, как» – прочерк. Я расхохотался. «Что ты там нашел?» – спросили меня коллеги. Показываю, они: «А что тут смешного?» Я понял, что не смогу тут находиться, но поскольку обещал Мише, то решил схитрить и начал просить поручений. В результате всю неделю мотался по городу и прослыл безотказным работником. Суббота и воскресенье прошли в тяжелейших раздумьях. Ведь получалось, что я не оправдал ожиданий своих товарищей. Но, тем не менее, позвонил в понедельник в райком и сказал, что не приду. «Ну, хоть зарплату получи», – сказали мне. «Нет, – сказал я. – И денег не надо».

А что за история с первомайской демонстрацией? Вы как-то упоминали о ней в фейсбуке.
В студии Миши Фаермана я познакомился со Славой Зайкиным. Дизайнер, очень хороший человек, но фигура, как тогда говорили, одиозная, в связи с чем был, что называется, на контроле. Именно он и предложил поучаствовать в демонстрации. Я никогда не ходил ни на какие демонстрации – терпеть этого не мог. Но Слава уговорил. Сказал, что смысл акции в том, чтобы пройти своей колонной. И мы пошли.

Патлатые, в какой-то поношенной джинсе.
Да я и в университет так ходил. И много разговоров было по этому поводу. И в деканате, и в парткоме.

Но вы оставались тверды.
Во-первых, я хорошо учился. А во-вторых, имел весомый аргумент. Говорил, что по тому, как оценивает меня человек, сразу же понимаю, с кем имею дело, и начинаю вести себя соответствующим образом. Так что на демонстрацию мы шли в своей повседневной одежде, но даже до площади Куйбышева не добрались – из рядов нас вычистили моментально. Слава богу, никаких протоколов не было. Просто вышвырнули из колонны достаточно грубо. Потом, правда, было много переживаний. Потому что Игорь Саморуков (он был третьим) начал укорять: «Юра, ты же юрист, объясни, как такое возможно? Это же противоречит Конституции!» У меня до сих пор чувство приставленного к горлу ножа, когда требуют объяснить не положение закона, а факт реальной действительности. Попробуй, объясни с юридической точки зрения.

Да все всё понимают. И понимали.
Вы знаете, я ожидал перелома. Мне казалось, что рано или поздно у нас произойдет то, что произошло в Польше. Я думал: да они такие же, как мы! И протестуют против тех же самых вещей, которые и у меня вызывают протест. И хотят, наверное, того же, чего хочу я. И потом, много позже, когда я стал общаться с учеными из Канады, Штатов, Венгрии, то ловил себя на той же мысли: до чего мы похожи. Ведь, в сущности, человеку, где бы он ни жил, хочется одного и того же. У Лэнгстона Хьюза есть стихотворение. Сидит моряк, на коленях у него девушка, которая его спрашивает: «Что тебе надо?» Он говорит: «Море». – « А что тебе еще надо?» – «Неба». – «А что еще?» – «И немножко твоей любви, крошка». Неба, солнца, немножко любви и свободы состояться в том, в чем ты видишь смысл. Вот и все, что нужно человеку. И когда началась перестройка, мне казалось, что вот-вот – и во властные кабинеты придут люди, которые слушают ту же музыку, что и я, смотрят те же фильмы, читают те же книги. И я увижу, наконец, мир без фальши.

И они пришли.
К власти пришло мое поколение. Но я не узнал его.

* Член Союза журналистов России, «Золотое перо губернии».

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)
Tags: История Самары, Культура Самары
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments