Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

Рильке и голубая чашка

Анна СИНИЦКАЯ *

Вначале – само стихотворение.

Здесь смерть стоит. Отвар голубизны
В глубокой чашке, без подставки к ней.
И место, не странней для всякой чашки:
На тыльной стороне руки. Видны
На яркости глазури два следа:
Отколы дужки. Пыль. И «на-де-жда» –
По сгибу буквы, что видны чуть-чуть.
Их сам же пьющий, в жажде отхлебнуть,
Почти с-читал за годы насыщенья.
Но что за порожденья,
Кого сей яд был должен отпугнуть?
Они не умерли бы? Тянет их
Питье своей влекущей новизной?
И дай изъять им у себя самих
Реальность – вроде челюсти вставной.
И шамкать после. В лад, не в лад…

О звездопад,
С моста я видел над и под собой:
Тебя не позабуду. Стой!

Чашка – образ, который в обыденном сознании наделен легкомысленным, прикладным, кулинарно-десертным значением. Однако этот образ несет в себе столь глубокий смысл, что даже для самого поверхностного его изложения понадобился бы не один том.
Чашка – чаша, сосуд, который может наполниться и радостью, и скорбью. Чаша вина. Она же – «сосуд скудельный», глиняные черепки. Один из самых древних образов мировой поэзии, свидетельствующий о бренности мира и человеческой жизни. И вместе с тем – чудо творчества, которое может победить время. Например, клинописные таблички. Глина, которую мнет в руках гончар, чтобы из праха, в который обращается все, появилась форма.
Чашка – это образ-метаморфоза, который, как это часто бывает у Рильке, мерцает на границе твердого и пластичного. Голубой – то есть колдовской, магический – отвар, то есть жидкость! – превращается в нечто статуарное, застывшее. Это образ, который останавливает взгляд, очаровывает, как взор Медузы Горгоны. Отвар в чашке – магическое зеркало, которое притягивает и растворяет зрителя в себе. А потом – вырывается, выплескивается наружу. Жидкость становится скульптурой, застывает, как глазурь.
А сама чаша-чашка обретает, наоборот, изменчивость, текучесть.
Удивительное дело: в стихах, посвященных конкретному, объемному предмету, пространство словно вывернуто наизнанку. Глубь чаши – это и магический кристалл, и бездна ада (почти как у Данте: в «Божественной комедии» спуск в преисподнюю оказывается вывернут наружу и превращается, после чистилища, в восхождение наверх). Да и стоит чашка не на протянутой ладони, а «на тыльной стороне руки»
Оказывается, что чашка в чем-то ущербна: у нее нет ручки. Это предмет-инвалид, но именно он может открыть подлинную реальность, а не ложную, которая, как вставная челюсть, может быть вынута и отброшена.
Чашка на глазах мерцает, играет всеми гранями своего скола: «На яркости глазури два следа: отколы дужки».
В детстве мы любим смотреть на снежную, искристую поверхность. И осколки фарфоровой, фаянсовой чашки искрят таким же снежным светом.
Чашка – чаша – скрижаль, на которой начертаны буквы, которые вьются по ободку и которые автор «почти считал за годы насыщенья».
Эти буквы напоминают о тех осколках льда, из которых андерсеновский мальчик Кай складывал слово «вечность».
Метафизический поэт оказывается милосерднее: если выпить до конца отраву истины, то можно прочесть слово «надежда».
Чаша вина превращается в сократовскую чашу цикуты. Внутренности чашки, голубой яд – в звездную лазурь.

* Кандидат филологических наук, ведущий библиограф СМИБС.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)
Tags: Литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments