Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Рудбеки от Рудбека

Зоя КОБОЗЕВА *

«Такое чувство превосходства, нравится нам это или нет, везде и всюду проистекает из легкого презрения к людям, которые то ли не умеют, то ли боятся жить красиво и свободно. Может быть, оттого, что за красоту и свободу приходится время от времени сурово расплачиваться».
Р. Пуцек. Семнадцать животных

Когда-то на истфаке учился мальчик. Его звали Саша Фогель. Саша Фогель очень любил фэнтези. И когда однажды я заболела в январе гриппом, Саша принес мне почитать книжку «Не время для драконов». Его интересовали драконы и все мифологические существа. Поэтому про них про всех он написал потом диссертацию. И больше я Сашу Фогеля не видела. Но слово, которым оперировал Саша Фогель, описывая части мифологического мира, будучи студентом-первокурсником, запомнила: локусы. Локус дома, локус леса, локус неба. В локусе дома обитают одни мифологические существа. В локусе леса – другие. В локусе неба – третьи. Они все или ходят друг к другу в гости, или воюют друг с другом. Можно прожить в одном локусе всю жизнь и никогда из него не выбраться.

[Spoiler (click to open)]
Слово – оно же как любимое платье. Может быть уютное, красивое, со вкусом или безвкусное. Платье призвано украшать человека. Но может и сыграть злую шутку, если это неправильное платье. Если кто-то говорит много безвкусных слов – он без вкуса, то есть пресный. Если кто-то говорит много официальных слов, неживых, – он тоже пресный. Если кто-то говорит много непонятных, сложных слов – он для чего-то ведь это делает? Наверное, хочет, чтобы про него все думали, что он очень умный. А он просто пресный. А если кто-то говорит много оскорбительных слов – он просто хулиган. И мы о нем не будем даже думать и писать. А вот Саша Фогель подарил мне и роман, и слово «локус», которое очень напоминало самого Сашу Фогеля, такого таинственного молодого человека с круглыми глазами, увлеченного таинственными мирами. Локус – слово круглое.
***
Июньский луг, который тянется благостно и прерийно от вышки «Ориона» до нового футбольного стадиона, полон в лучах утреннего солнца диких мустангов. Колючки татарника – сочные, бледно-зеленые, гигантские. В старом дореволюционном журнале «Вокруг света» был рассказ об экспедиции, погибшей в джунглях Африки в кровожадной пасти растения-людоеда. Спастись от растения можно было, только примотав себя с вечера лианами к окрестным деревьям. Потому что людоедное растение не бродило. Оно манило. Манило с устрашающей силой. Когда ночью распускался его цветок, всё живое мчалось, ломая ветви, на свою погибель. У нас такие же деревья – татарники, хищные и прекрасные. Ждут своих велосипедистов, чтобы обглодать их спортивные косточки и выплюнуть. На лугу около вышки «Ориона». Не ездите туда, велосипедисты.
Идти этой дорогой нужно вначале утром. Чтобы почувствовать сладкий запах трав (да не тронет их рука человека-застройщика), венециановские колосья с синими васильками, островки розового иван-чая, поля гусиного мыла, мальвы бледно-розовые, малиновые мышиные горошки, набухающие желтизной коровяки. Всё шевыряется нутряными травными жизнями, шепчет, умывается росой, а на паутинках оставшиеся капельки поблескивают, дрожат, лепешки жемчужные, перекатываются.
Трясогузки мечутся, хвостиками трепещут, уводят от гнездышек. Парят в вышине этих степных просторов коршуны, ястребы. Ярусом ниже – рассыпаются стрижи. Зонтики-гиганты высятся тушканчиками. Кто-то ахнул, кто-то охнул, кто-то из камышей выдвинулся бесшумной фреской: «Групповой портрет дочерей Ярослава Мудрого». Это утиная семья поплыла на лягушечий фуршет. В стороне – остатки бывших яблоневых садов. Цикорий сиреневый их охраняет, рядами стоит. Столько цветов, как в этот июнь, я не помню с детства!
Второй раз идти этой дорогой надо вечером, как только солнце закатится за другой берег Волги. Жар выжал за день все ароматы луговых трав. И стелется в ноздри божественный опиум. «Опиум» – мои любимые духи. У меня был друг, который относился ко мне с большой любовью. А значит, с критикой. И всегда говорил: «От тебя пахнет как от индийской лавки». То есть это сильный такой восточный пряный запах. От наших прерий пахнет вечером, как от индийской лавки, любовью и специями, запах пачули и медовых кашек…
***
И вот этот мир – локус. Но удивительно, что я всё детство жила от него в трех шагах, на дачах Сорокиных хуторов, и ни разу не заглядывала в луга за лесом. Почему? Потому что дачи – это локус. Там мир «шести соток», огороженный заборчиком и лозой, вишнями такими кислыми, вдоль забора. А еще бак старый ржавый стоит, как башня сторожевая. Для воды. Домики старые, заводские, были крошечные и деревянные. У кого с балкончиком, у кого – нет. У кого с верандочкой, у кого – нет.
Тропки бежали между старыми яблонями – белым наливом, грушовкой, анисом. Вдоль дорожек – флоксы. На нашей даче флоксы были с аккуратными бирочками. Дедушка их как-то скрещивал, и они получались изысканных пурпурных тонов, как сапожки у последнего византийского императора, по которым его, поверженного, обнаружили турки. Пурпурный, переходящий в фиолетовый и темно-розовый, малиновый с розовыми жилами…
Дача для бабушки была царством и отдохновением. Для меня – пленом со списком по внеклассному чтению. Для дедушки – не знаю. Как мне кажется сейчас, он тоже мог видеть мустангов в прериях. А кто видит мустангов – у того плена не бывает.
В жизни на даче были и свои временные локусы. Утро начиналось лучом солнца через плотные деревянные ставни. Луч, как прожектор, скользил по старым картинам и по маленьким красным башмачкам, как у Герды, моей первой обуви, прибитым к стене. Между прочим, сложно потом в жизни тем, у кого всё детство было соткано из любви и увенчано красными башмачками на стене в знак поклонения взрослых детям. И как потом принять мир без мустангов?
По мере того, как луч рассыпался на множество солнечных зайчиков, в спальню проникали запахи дачного умывальника и пионов. Наслаждение от этого мыльного и ни с чем не сравнимого дождевого вкуснейшего аромата рушилось в одночасье, когда следующей мыслью ты понимала, что последует, лишь только бабушка поймет, что ты проснулась. Это означало маленькую табуретку перед скамейкой под яблоней, на которую тебя сажали, брали в шершавые руки мелкую расческу и начинали раздирать твои длинные и густые волосы, каждую прядочку. Мечта была одна: облысеть. Чтобы такая инквизиция тебе бы не коснулась больше никогда в жизни. Каждую прядочку раздирать от колтунов. За что?! Это было утро.
Потом наступал локус дня. Оживали в политых джунглях клубники зверские наглые комары. Они парили над жертвами вяло и настырно. Прозрачные негодяи! Я раздувалась стремительно от их укусов. И меня направляли к забору рвать чистотел и замазывать его ярко-желтым, почти оранжевым соком свою чешущуюся, искры из глаз, плоть. У забора хотелось притормозить. Особенно около туалета, покрытого черным рубероидом, шершавым и горячим. Около туалета рос ревень, гигантские лопухи. У ревеня дедушка учил отрезать стебель перочинным ножичком, очищать полоски жесткой кожицы и жевать. Кислый, сочный!
Дача – это локус, где постоянно можно жевать. Встанешь у кустика белой смородины и пасешься, как лось, заправляя в рот горсти вместе с листьями. Особое искусство было есть белый налив. Дедушка учил мять яблочко вначале пальцем, чтобы оно стало наливным. Энергия никогда не работавшей бабушки была неиссякаемая. Бабушка требовала чтения списка литературы, составляла сочинения и диктантики. А только что, я это помню как сейчас, на всю жизнь вообще запомнила, было ощущение счастья от окончания учебного года. Мы первый день на грузовике переехали на дачу. Я села на качели за домом. И стала раскачиваться. И вот лечу вверх, так, что над дубовым лесом чуть-чуть видны горы зеленые и небо. И такое счастье от свободы от школы невероятное, ухают внутри тебя, щекочут счастье и свобода. Я, наверное, никогда в жизни больше не была так счастлива от свободы…
Уроки с бабушкой летом приходилось выносить. Спасением было, когда дедушка брал грибную палочку и меня и вел в поход, на пленэр. Это отдельная история. И отдельный локус. Мир вне дачи. Он был полон трав, букетов, историй, приключений, шампиньонов, альбомов с красками на валунах, оставшихся от взрыва шоссейки. Я когда-нибудь о нем расскажу, это удивительный мир двух вырвавшихся на свободу людей. Из локуса. Большого человека и маленького человека. Сейчас пишу – и щиплет где-то в переносице. Так помню это бегство в цветы, которых в июне просто море Саргассово в районе вышки «Ориона» и Студёного…
***
Локус вечера наступал вожделенно. Если бы не активизирующиеся во время вечерней поливки комары, вообще всё было бы волшебно. Посреди просеки дедушка разжигал костер и стоял – высокий, опираясь на грабли, помешивая угли. На дачные скамеечки собирался народ. Становилось страшно. Страшно было от дырки дубового леса в конце просеки. Там в лесу чернели древние дубы и поблескивало жидкими крестами сорокинское кладбище. В ночи выл подземный завод иногда. Волга была невероятно далеко, в Студёном, но запах воды доходил вечером и до Сорокинского хутора.
Костер догорал. Народ расходился. Дедушка брал воду из бака и заливал костер. И вот тут начиналось самое интересное, «про страшное». В ту пору на веранде горела одна лишь керосиновая лампа. Домик деревянный дачный был весь упакован диким виноградом. А вокруг этого кокона в ночи полыхали фосфоресцирующим желтым светом рудбеки.
Я открыла словарик сейчас и прочитала, что правильно говорить «рудбекии». Но в детстве мне дедушка всё объяснил, что это цветы рудбеки, названные в честь ученого Рудбека. Дедушка всегда мне говорил, что тому, у кого умные глазки, нужно становиться обязательно ученым. Как Рудбек, к примеру. На рудбеках ночных живет бабочка «мертвая голова». И кто хочет услышать историю про «мертвую голову», должен взять белого наливчика и лезть на крышу, на крохотный балкончик.
Но легко сказать: лезть на балкончик. Лестница на балкон вела через чердак. А на чердаке – пыльном, накалившемся за день, беспросветно черном – жило и копошилось «страшное». Через «страшное» нужно было прорваться. И тогда ты оказываешься на крыше мира, под звездами, над таинственными верхушками яблонь, с розовыми всполохами неба над Волгой, рядом с жизнью огромной и дышащей ночью, вне локуса. Понимаете – это тоже было наше бегство из локуса. Мы сидели, прижавшись, на скамеечке, ели такой мягкий белый налив и мечтали о звездах. Мне рассказывались невероятные истории, которые все начинались так: «Ну и вот, мой хороший…»
А родина рудбекии – прерии Северной Америки. Первые переселенцы называли их «Черноглазая Сюзанна», из-за темной сердцевины цветка. Когда эти цветы попали в Европу, стали называться «Солнечная шляпа». Современное научное название рода было дано Карлом Линнеем в честь шведских ботаников, отца Улофа Рудбека-старшего и сына Улофа Рудбека-младшего, последний был другом и учителем Линнея. А у нас их называют «золотые шары». А я еще знаю, что когда опускается на дачный локус локус ночи, в фосфоресцирующие рудбекии опускается, шелестя крыльями, бабочка «мертвая голова», голова профессора Рудбека, а в поля за вышкой «Ориона» выбегают дикие мустанги и носятся в прериях до самого нового стадиона. До самого мокрого, росного, июньского рассвета, который пахнет «индийской лавкой», или просто женщиной.

* Доктор исторических наук, профессор Самарского университета.

Опубликована в «Свежей газеты. Культуре» от 16 июля 2020 года, № 13–14 (186–187)
Tags: Измерения, Культура повседневности
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments