Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Воспитание чувств

Вчера те, кто так и не смог добраться до бумажной версии газеты могли прочитать пролог к теме «Футурологические опыты в сквере на закате карантина». Сегодня – основной материал, завтра – послесловия

Действующие лица: С – Светлана ЖДАНОВА, В – Виктор ДОЛОНЬКО

С.: Говорят, что жизнь после карантина не будет прежней, что наступит новая реальность. Не знаю, что будет новым, но почему-то ждешь засады.
В.: Эта пандемия показала то, о чем мы, в общем, догадывались: художественная культура во всех ее проявлениях, в общем, нафиг никому не нужна, потому что при прочих равных условиях – все, что связано с художественной культурой (в широком смысле), всё, что связано с книгами, театрами, концертами, – это всё открывается в последнюю очередь. То есть «чупа-чупс» продают раньше, чем открываются книжные магазины, самолеты летают раньше, чем открываются концертные залы, при том и там, и там примерно равная продолжительность действия и плотность посадки. Становится понятным, что для подавляющего большинства тех, кто принимает решения, – а решения принимает не верховная власть, а Роспотребнадзор по ее поручению, – художественная культура не является значимой. Ну, а те немногие, кому важно, удовольствуются кино-, аудио- и прочими суррогатами для гаджетов, или, на крайний случай, ну выпишут они себе театр домой, в усадьбу. Художественная культура – обуза для бюджета, как всякая социальная сфера. Обуза, так как она постоянно ставит проблемы, которые надо решать. Жду, печально жду начала сезона.

[Spoiler (click to open)]

С.: Ну, мы любим с печалью смотреть и часто недовольны разными вещами в художественной жизни города, но если взять реальный сезон и посмотреть холодным взглядом отчетов и релизов – премьеры шли чередом, фестивали, выставки, новые имена, ну, всё хорошо.
В.: Это не так…

С.: Как не так?
В.: Совсем не так. Ты вроде бы права: великая школа жизни комсомол научил отчитываться блестяще. Я и сам эти отчеты составлял полжизни. Дело-то не в этом. Что такое новые имена, о которых ты говоришь? Если возьмем афишу, то нет новых имен в широком смысле. Город не видит гастролей действительно новаторских театров, создающих новый продукт, при этом я не отрицаю традиции, новаторство может быть и внутри нее. Мы имеем обменные, иногда не обменные гастроли с театрами ижевскими, чебоксарскими и т. д., честь им и хвала, но даже в приснопамятные времена застоя и постсоветского «лихолетья» мы регулярно видели спектакли БДТ, Ленкома, «Современника», «фоменок» в периоды их расцвета. Ни одного сезона – начиная, скажем, со второй половины шестидесятых – на моей памяти, когда бы не было хоть одного первоклассного коллектива.

С.: Да, а не так давно спектакли чеховского фестиваля…
В.: Я помню, как отменяли спектакли чеховского фестиваля в Самаре, два вечера объединяли в один по причине непроданных билетов. Этому я свидетель. Ты возвращаешь меня к любимой теме: 40 лет назад мы заточены были на то, что невозможно было не прочитать последний номер «Иностранки», или «Нового мира», или не пойти на последнюю премьеру театра... А сегодня молодого зрителя там нет.
Ну, вот в Самаре сейчас порядка 30 театров. Мне могут возразить – в официальных отчетах их 12, но я мыслю простыми категориями: вот собралась компания людей, регулярно играют спектакли, на них приходит публика – значит, театр. Половина театров ориентирована на молодежь. Каждый из них собирает аншлаг человек в сто максимум: ну, помещения такие. Какая публика туда ходит? Одна и та же публика, в общей сложности человек 250 молодых людей, «своих». Живущих по тем же принципам, что и мы жили в их возрасте. Их 250, больше нет. Ну, какое-то количество людей ходит с маленькими детьми на детские спектакли, но, как правило, эти люди, сдав детей в школу, перекладывают на нее проблемы духовного развития, забывают, что это их прямая обязанность, но до этого времени ходят, да.
Вернусь к конфузу с чеховскими фестивальными спектаклями. Согласен с тобой, да, народ не ходит. Народ к этому не готов, не приучен. А как в город, где театры в основном работают так, как работали в веке девятнадцатом, можно привозить театр, говорящий на языке XXI века? Это не плохо, не хорошо – это так. Зритель просто не понимает того языка, на котором работают эти театры. Ведь позорная страница в истории Самары, когда отменили гастроли литовского театра Римаса Туминаса, потому что не были проданы билеты. Афиши развесили, а билеты не продали, а как иначе, если человек, с одной стороны, языка не понимает, а с другой – не понимает, что в театр надо ходить обязательно.

С.: Может быть, тот бульон, то брожение, которые создают полтора десятка «молодежных» театров, и воспитают публику, готовую к новому, к экспериментам? Или просто понимание того, что в театр ходить надо? Или не выдержат в силу своей маргинальности?
В.: Эти выдержат, потому что в силу своих социально-экономических особенностей они, по большому счету, наследники народных театров, которые были в советское время в домах культуры. Денег они не получают. Если только удается сложиться на зарплату режиссера, изготовление декораций…
Из истории театра ХХ века мы знаем: студийность была локомотивом развития. Но в бульоне, о котором ты говоришь, к сожалению, ничего не сварится: там междусобойчик, там люди с улицы очень редки, там особый язык жизни – не искусства, обрати внимание, жизни, – который большинству населения просто не знаком.

С.: Ну подожди, я бы, может, тоже попробовала себя в таком театре, но это совсем другое, мы говорим о профессиональном искусстве.
В.: Я вообще не очень понимаю, по большому счету, где эта грань – между профессиональным и непрофессиональным. Даже возьмем профессиональные театры. С художественным руководством понятно. А люди, которые выходят на сцену, они все профессиональны? Я не хочу никого обидеть, но вопрос возникает: чем-то отличается выпускник воронежского института и «щуки»/«щепки» от выпускника Самарского института культуры? Вопрос не такой простой. Обучение в творческом вузе только начинается в аудитории, а когда занятия оканчиваются, студенты продолжают учиться – идут в театр, смотрят спектакли «старших товарищей». В случае Самары – замкнутый круг.

С.: Печальная картина: такой замшелый вишневый сад красивый, но в тупике провинциальном. Ждать, что кто-то придет, что-то вырубит и что-то новое построит?
В.: Вот то, что кто-то придет и вырубит, – этого дождаться можно. То, что построит – невозможно. Потому что у широких народных масс нет потребности. Вот почему власти предержащие так любят футбол? Потому что футбол всенародно любим. У нас плохой футбольный матч – плохой! – собирает 20 тысяч зрителей, это одновременно 20 аншлагов в самом большом театре – оперном. И пусть большими вложениями, но в одну футбольную команду, которой, кстати, проще управлять, чем сорока или даже четырьмя театрами, можно решить хотя бы одну проблему из традиционной пары – «хлеба и зрелищ». И это только кажется, что бешеные зарплаты футболистов отнимают средства у искусства. Нет, они ничего не отнимают, они решают задачу эмоционального воспитания зрителя. Да, не с помощью языка художественной культуры, но вот решается. И нет проблем, патриотично они играют или нет. И нет рефлексий бесконечных, мучительных поисков смысла. Выигрывают – значит, патриотично. Способы оценки для тех, кто вкладывает в футбол, простейшие.
А у тех, кто занимается художественной культурой, – куча содержательных проблем, и те, кто управляет, сами не очень хорошо в них разбираются. Вот возьмем музыкальную культуру. Мы можем расстараться с академической музыкой, собирать залы по пятьсот человек, на очень больших звезд – по тысяче, шуметь, что не хватает залов для исполнения камерной музыки, а это залы по 100–120 человек, и на них надо тратиться… А тут мы баржу подгоним, «пузочёсов» туда навезем, немного притом, и у нас 6 млн слушателей в онлайне. Чудесно. Чего проще. Тут концерт – шесть миллионов, и там концерт – двести человек...

С.: Не понимаю, к чему противопоставлять, почему одно должно исключать другое?
В.: Потому что денег на всё сразу не хватает, потому что мы существуем в среде сильнейших экономических ограничений. Больше того. Вот институт культуры, который, на мой взгляд, должен быть форпостом развития академического искусства, ну, раз нет института искусств, не можем убедить федералов в необходимости открытия консерватории. У них есть клуб, «Дирижабль». Здание блестяще и в короткие сроки отремонтировали, за что отдельное спасибо Александру Хинштейну. Руководителем клуба становится капитан команды КВН, отличный парень, без дураков, всё, что он делает – на сцене, на телеэкране, – хорошо, но это другая игра. Клуб института культуры не может быть ориентирован на «попсу», он обязан показывать пример развития высокого академического искусства. Я говорю – академического, а не заскорузлого, Джон Кейдж и Оскар Бланки – тоже академическая музыка. Это еще один ответ на твой вопрос.
Потому что те, кто создают и реализуют концепции, сами не являются слушателями академических концертов. Ну и как они это могут понять, если на себе не прочувствовали? «Мы же вот живем, достигли успехов и без этой вашей академической музыки». Это абсолютно понятная логика: человек прочел дайджест «Преступления и наказания», потому что некогда было целиком читать. И как ему объяснить, что Достоевский – великий русский писатель? Да никак, он выучит это как мантру, а не поймет никогда. Так и здесь: как можно объяснить, кто такой Телеман? Как объяснить разницу между «имярек» и Гришей Соколовым: оба на рояле играют, ровненько? Вот на уровне «гладенько» и все представления.

С.: Должны же быть перспективы!
В.: Вот был такой Константин Карлович Грот. Приехал в губернию, где не было образованного чиновничества, выписал из университетов молодых людей. Приехали они и затосковали. Что сделал Константин Карлович? Он приложил колоссальные усилия, чтоб на Хлебной площади заработал театр, чтоб постоянно играли спектакли. Он и его молодые сотрудники не представляли, как можно жить, если вечером не пойти в театр. Затем он свою библиотеку отдает городу. Почему? Ну, не может он представить, чтоб во вверенной ему губернии не читали книги.

С.: С тех пор у нас все есть, любой министр тебе расскажет про театры и библиотеки, симфонический оркестр замечательный, за границами и в столицах нас знают?
В.: Мне – не скажет. Потому что знает, что я отвечу. Проект модельных библиотек прекрасен за исключением одного обстоятельства: там можно играть, смотреть кино, слушать лекции, петь хором, только книжку нельзя прочитать. Потому что самарские библиотеки вместе взятые не имеют и четверти тех книг, которые выходят на русском языке в Российской Федерации. Я не говорю, что мы живем в открытом мире и существуют, оказываются, книги на английском, французском и прочих языках, изданные за пределами нашей великой Родины.

С.: Перестань, можно найти книжку в Интернете, через тот же библиотечный обмен, были бы воспитаны желание и культура чтения, это не проблема управления культурой.
В.: Спешу огорчить – это проблема управления культурой. Это абсолютная неправда, о чем ты говоришь: в Интернете есть далеко не всё. Я говорю о литературе non fiction и о современных авторах. Идея, возникшая в Самаре четыре губернатора назад, о том, что электронная книга – такая же книга, только электронная, – абсолютно неверная. Это книжки для бедных, это вообще способ организации библиотеки для бедных, причем не только в экономическом, а прежде всего в духовном смысле.

С.: Ну, это ты погорячился.
В.: Беда-то в том, что той самой нужной книги в Интернете нет, и с авторскими правами не всё урегулировано, и межбиблиотечный абонемент давно уже не бесплатный и толком не функционирует. Словом, если с модельными библиотеками всё прекрасно, то вот проблема пополнения фондов, которая, кстати, в советское время решалась, сейчас не решается.
Дальше. Славная филармония. Если на ее афише появляется два новых для самарских слушателей имени – это чудесно, а то и двух нет, не тебе мне это объяснять. И когда на протяжении лет двадцати День музыки отмечался Вторым концертом Рахманинова или Первым Чайковского – вот это показатель. Современную академическую музыку практически не играют.
Художественная культура, вроде бы, должна способствовать развитию творчества, а не только лишь удовлетворению потребностей народных масс. Давайте посмотрим, сколько концертов в сезон играют на сцене филармонии самарские исполнители. Это не обязательно может быть большой зал, в филармонии есть камерный, более того, есть и другие площадки, которые могли бы развиваться при участии филармонии, при участии в содержательной части.
Так вот, сколько музыкантов самарских играет и вообще сколько этих солистов есть? Я допускаю, что ты досчитаешь до десяти пианистов, с трудом, но досчитаешь, а сколько исполнителей на других инструментах воспитано за эти годы?
В полуторамиллионном городе два симфонических оркестра, а если взять развитые города, не российские, столь же промышленно развитые, там речь идет о четырех-пяти и больше. Да, есть у нас третий, молодежный, из студентов института культуры и музучилища, но он играет максимум три концерта в году.
В городе нет академической хоровой капеллы.

С.: А надо?
В.: Конечно. Это же смешно: чтобы исполнить Реквием, звонят в Магнитогорск или в Волгоград, приглашаем оттуда местные капеллы.
«А надо?» Надо, чтобы самарские музыканты исполняли музыкальные шедевры. А мы зациклены на простых решениях, удовлетворении запросов потребителя.

С.: Развитие все же происходит, вот уже и Третьяковка к нам приходит.
В.: И филиал ГМИИ имени Пушкина действует, и галерея «Виктория» на партнерских отношениях работает с Русским музеем. Три музея из «большой четверки», Эрмитажа только не хватает. Но больший оптимизм вызывает у меня самарский Contemporary Art – «выставки струганых досок», как я их называю. У нас вот с ними все хорошо.

С.: То есть черты нового и современного все же есть в нашем пространстве?
В.: Я не называю это современным, все-таки Contemporary – это актуальное, а не современное. Ребята, которые очень активно и последовательно с 90-х годов это направление развивали. Это в первую очередь Неля и Роман Коржовы, они и сейчас работают. Более того, здесь есть достижения. Есть Андрей Сяйлев, есть Владимир Логутов – самарские художники, признанные в России и за рубежом.
Вообще говоря, стоит всерьез изучить этот феномен тем, кто занимается развитием художественной культуры в других сферах. Вовсе не было бы лишним, потому что есть результат. Причем получили его при минимальных вложениях. А можно ли использовать те же механизмы и рычаги, чтоб повторить успех, скажем, в музыкальном искусстве? Причем, чтоб занимались этим музыковеды, специалисты в организации музыкального дела, а не чиновники. Потому что Неля и Роман – художники, искусствоведы, кураторы, они точно понимают, о чем идет речь, они профессионалы.

С.: Всё как всегда упирается в человеческий ресурс.
В.: А вот такой факт: уже года 4–5 на корпоративы начали приглашать лекторов, которые читают лекции по литературе, кино, науке... Появились всякие группы как «15 х 4» (это 4 лекции по 15 минут на разные темы науки и культуры), есть Валера Бондаренко, который просто читает лекции в кафе и ресторанах. Значит, в разных стратах возникла потребность в знаниях в самых разных сферах. Этого много? Нет, этого мало. Это есть в верхних эшелонах? Нет, это есть «внизу».
Но знаешь, есть и еще одна проблема: зачем я пойду на балет, если ничего не понимаю. Нас приучили, что прежде нужно понять. На этом принципе стоит вся наша метафизическая образовательная система. А в искусстве прежде надо чувствовать! А развитием чувств не занимаются ни в семье, ни в школе. Я думаю, что всё небезнадежно, если, конечно, мы не переубиваем друг друга, и тогда уже не будет никакого Ноймайера, Мэтью Борна и иже с ними. А для того, чтоб не поубивали, надо начать учить чувствовать.
В Самаре, по-моему, один только человек остался, кто упрямо, год за годом, регулярно водит своих воспитанников на художественные события. Это Ира Коган из Академии Наяновой. Она, похоже, одна осталась, остальные сдались или придумывают объяснения, почему так работать невозможно.
Tags: Культура Самары, Культурная политика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments