Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Categories:

Чеховские секреты отображения неочевидного

Сергей ГОЛУБКОВ *
Рисунок Сергея САВИНА

Есть сфера так называемых «прописных» истин, декларативных сентенций, зримых смыслов, лежащих на поверхности бытия. Если бы наша интеллектуальная жизнь только этим и ограничивалась, мы были бы в духовном плане чрезвычайно бедны. Но, к счастью, есть и огромная область Неочевидного, далеко не сразу открывающаяся даже весьма внимательному наблюдателю. К числу первооткрывателей тех таинственных реалий, что составляют такую область, безусловно, относится Антон Павлович Чехов, писатель, совершенно свободный от проповедничества, откровенного дидактизма и назидательного морализаторства.

Хотя в школьных учебниках имя Чехова как бы замыкает XIX век, писатель в большей степени принадлежал веку последующему, двадцатому, поскольку многое он сумел предвосхитить и прогностически точно обозначить.

[Spoiler (click to open)]
С приходом нового литератора, прятавшегося за игриво-непритязательным газетным псевдонимом Антоша Чехонте, на страницы литературных текстов хлынули пестрые потоки шумного многолюдства. Врачи, торговцы, студенты, священники, телеграфисты, извозчики, городовые, половые, приказчики, мальчики на побегушках, кондукторы, музыканты, мельники, люди разного возраста, опыта, социального положения, разных национальностей, разных конфессиональных ориентаций – кого мы только не встретим в рассказах писателя!
Б. Эйхенбаум удивлялся: «Чеховский охват русской жизни поразителен; в этом отношении, как и во многих других, его нельзя сравнивать ни с кем (частично разве только с Лесковым). Нет профессии, нет сословия, нет уголка русской жизни, в которые бы не заглянул Чехов».
Новеллист прозорливо опознал в этих разнообразных лицах новое столетие – время движения масс, время будущих войн, революций, миграций. В то же время у каждого из отображенных лиц своя индивидуальная судьба, своя модель поведения, своя, если хотите, жизненная драма или трагикомедия. Мы обо всем этом порой можем только догадываться, поскольку рассказы предельно лаконичны и дают лишь беглый намек, некую пунктирную отсылку к судьбе и драме, предлагая нам вступить на путь активного читательского сотворчества.
Жизнь человеческая отмерена событиями, рубежными ситуациями выбора, пафосно называемыми порой судьбоносными. Но Чехова интересует отнюдь не это, не человек на развилке, на жизненном перекрестке. Писателя занимает неброско-обыденная ткань повседневного существования, само неспешное течение будней, когда вовсе ничего не происходит и вместе с тем на каких-то сокрытых от досужего взгляда неочевидных глубинах жизни человека намечаются радикальные изменения. Художник обнаруживал в потоке рутинных мелочей то, мимо чего иной невнимательный современник небрежно проходил, не замечая подлинной сути событий.
***
Исследователи писали про «случайностный реализм» Чехова. Писатели-предшественники стояли преимущественно на позитивистских позициях, вынуждавших их непременно искать социально-исторические детерминанты поведения своих героев, устанавливать всё многообразие причинно-следственных связей. Но мир оказывался значительно многообразнее, богаче.
Не всё можно объяснить действием каких-то жестких закономерностей, есть ведь и так называемая ирония обстоятельств, и непредсказуемый случай. Отсюда и устойчивый интерес Чехова к ситуативному анекдоту как форме проявления случайного. Так построены многие юмористические рассказы писателя («Лошадиная фамилия», «Случай из судебной практики», «Самый большой город»…). Чеховский опыт писательской работы с анекдотическими структурами будут впоследствии охотно развивать и «сатириконцы», и Пантелеймон Романов.
Анекдотическое у Чехова было также средством отображения неочевидного, поскольку за смехом, который непосредственно вызывала у читателя развернутая в том или ином рассказе ситуация, всегда тревожно мерцал менее заметный второй смысловой план, наполненный грустью и сожалением.
В свое время Сёрен Кьеркегор заметил: «Ирония – это насмешка человека над миром, юмор – насмешка мира над человеком». Да, увы, человек неисправим. Можно бесконечно долго смеяться над несовершенством окружающего мира, но столь же продолжительно – над собственным несовершенством. Осознание этого неотменяемого обстоятельства и рождает у Чехова неизбывную авторскую грусть.
Чеховский смех неизбежно выступал в сплаве с серьезным. Писателя поражала будничность трагического, удивлял тот факт, что страшно нестрашное. Однажды он признался: «Увы! Ужасны не скелеты, а то, что я уже не боюсь этих скелетов». М. Зощенко в записях 1917–1921 гг., как бы в унисон с чеховской репликой, соединит эти разные эмоциональные полюса в одной емкой фразе: «Смешное – трагично».
Упреки в писательском равнодушии к изображаемому, сыпавшиеся на Чехова со всех сторон, проистекали из непонимания природы его повествовательной манеры с акцентом на принципиальную объективацию. Это своеобразное соединение очевидности изображения с неочевидностью выводов. Выводы должен был сделать читатель, оценивая героев, ситуации и общую панораму жизни. Чехову были чужды прямые жесты моралиста.
Профессор из «Скучной истории» и преосвященный Петр из рассказа «Архиерей» при всем внешнем благополучии томятся от неполноты бытия, от личностной недовоплощенности. Это недовольство настоящим, это душевное одиночество незаметны окружающим.
Архиерей с удивлением осознает, что достиг своего положения ценой странной и труднообъяснимой утраты искренних человеческих связей. Видимо, что-то незаметно меняется в нем самом, в его характере, в его отношении к миру. «Не мог он никак привыкнуть и к страху, какой он, сам того не желая, возбуждал в людях, несмотря на свой тихий, скромный нрав. Все люди в этой губернии, когда он глядел на них, казались ему маленькими, испуганными, виноватыми. В его присутствии робели все, даже старики протоиереи, все «бу́хали» ему в ноги, а недавно одна просительница, старая деревенская попадья, не могла выговорить ни одного слова от страха, так и ушла ни с чем. И он, который никогда не решался в проповедях говорить дурно о людях, никогда не упрекал, так как было жалко, – с просителями выходил из себя, сердился, бросал на пол прошения. За всё время, пока он здесь, ни один человек не поговорил с ним искренно, попросту, по-человечески; даже старуха мать, казалось, была уже не та, совсем не та!»
Рассказ завершается смертью архиерея. Неостановимый поток сменяющих друг друга человеческих существований поглощает персональное бытие центрального героя рассказа, уравнивая уникальную личность (а любая личность по-своему уникальна) со всеми покинувшими этот мир.
***
Живущие нескладно и невпопад чеховские герои легко попадают в зону забвения. Безусловно, забудет и легкомысленная Ольга Ивановна своего мужа («Попрыгунья»), хотя в самом финале рассказа, в момент смерти Дымова, «вдруг поняла, что это был в самом деле необыкновенный, редкий и, в сравнении с теми, кого она знала, великий человек». Но это сиюминутное озарение, краткий всплеск, не больше. Да, «человека забыли» – поистине универсальная чеховская фраза, маркирующая безжалостный процесс отчуждения всех ото всех.
К арсеналу случайностных средств художественного отображения сущего можно отнести не только специфическую модель броского ситуативного анекдота, но и лирическую импрессионистичность стиля, столь свойственную прозе Чехова. Писатели-импрессионисты фиксировали внимание на преходящем, на мимолетном. Их произведения порой были своеобразным стоп-кадром, передающим эмоциональное состояние времени. Чтобы поймать такой миг, уловить настроение, необходима, разумеется, особая поэтика, специфический набор изобразительно-выразительных средств, способных адекватно выявить тончайшие оттенки и переливы. Чехову были ведомы творческие тайны художественного подтекста, открывающие неявные смысловые связи разных сторон многомерной жизни.
Проза Чехова – это еще и своеобразная образно-вербальная анатомия и физиология пошлости. Мир пошлого человека не всегда явен, ибо его обладатель склонен к социокультурной мимикрии, даже к некоей нарочитой театрализации собственного бытия. Однако такого человека выдает и очевидная радость по поводу скучной повторяемости жизни, и сознательно редуцированные пространственно-временные координаты существования (точечное «здесь и сейчас»).
Этот мир пошляка душен и герметичен, интересы подобного человека узки и убоги. Но писатель прямо не высказывает в его адрес откровенных филиппик. Он позволяет себе сетование по поводу такого эгоистического самодовольства лишь в очень редких случаях, как делает это, скажем, в рассказе «Крыжовник»: «Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком, что есть несчастные, что как бы он ни был счастлив, жизнь рано или поздно покажет ему свои когти, стрясется беда – болезнь, бедность, потери, и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других».
Чехов предвосхитил тенденцию, во многом определявшую развитие русской прозы ХХ века. Речь идет о специфическом атомарном подходе к художественно постигаемой действительности. Именно там, в маленькой клеточке социального целого, можно обнаружить элементы возникающего хаоса, надвигающегося кризиса.
А готов ли ординарный человек к личностному самосознанию и преодолению такого кризиса? Думается, подобные чеховские вопросы периодически возникают перед нами вновь и вновь.

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 13 февраля 2020 года, № 3 (176)
Tags: Литература
Subscribe

  • Нет стратегии лучше, чем "Авось". Они это доказали

    Программа из цикла "Трудный понедельник" от 9 апреля 2012 года. Вопросы: 1. Тольятти послевыборный. 2. Ищут место для нового порта. Выходит,…

  • Адреналиновая экономика

    Сегодняшняя сказочка – об арифметике и экономике. Арифметике – общечеловеческой, а экономике – российской. Предлагаю задачу.…

  • Неча на зеркало пенять…

    Пару недель назад Совет Самарской губернской думы практически единодушно не поддержал предложение общественной палаты по организации публичных…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments