Виктор Долонько (dolonyko) wrote,
Виктор Долонько
dolonyko

Category:

«Я – маленькая поэтесса с огромным бантом…»

Сергей ГОЛУБКОВ *

В середине этого года исполнится 125 лет со дня рождения Ирины Владимировны ОДОЕВЦЕВОЙ, прожившей среди кумиров Серебряного века и сумевшей в своих мемуарных свидетельствах «зарифмовать» берега российской Невы и французской Сены.

Но первоначально ее звали совсем иначе. Принадлежа по своему родословию к прибалтийским немцам, она в допоэтической жизни именовалась Ираидой Густавовной Гейнике, а в повседневном общении – Радой. В первые послереволюционные годы, посещая в Петрограде студию при знаменитом в ту пору Доме искусств, подающая надежды поэтесса стала любимой ученицей Николая Гумилева.
Как отмечал Вольфганг Казак в «Лексиконе русской литературы ХХ века», «ранние стихи Одоевцевой свидетельствуют об акмеистской выучке». Собственно, в студии Гумилева и состоялся своеобразный поэтический «постриг» Ираиды, знаменовавшийся сменой имени.

[Spoiler (click to open)]

Вот как зафиксировал этот судьбоносный эпизод из ее творческой биографии Всеволод Рождественский в «Воспоминаниях о Н. Гумилеве». Рассказывая о творческой атмосфере заседаний «Цеха поэтов», он остановился на предложении Гумилева, заручившегося поддержкой директора одного из издательств М. Б. Вольфсона, выпустить три небольших стихотворных сборника и в качестве одного из них опубликовать дебютную книгу стихов И. Гейнике. Собравшиеся согласились с этим предложением, обсудили название предполагаемого томика стихов. А дальше почему-то встал вопрос об имени автора.

Всеволод Рождественский приводит слова Гумилева: «Но вот как быть с именем автора? Рада звучит не по-русски. Вы меня простите, Рада Густавовна, но Ваше благородное остзейское происхождение сейчас было бы не у места. Надо дать Вам русское имя. Послушаем, что нам может предложить уважаемое собрание». Посыпались предложения, десятки женских имен. Остановились на «Ирине». «Прекрасно, – одобрил Гумилев. – Но это еще не все. Нужна и другая фамилия. «Гейнике» звучит, простите, несколько гинекологически. Положимся на волю случая». Он протянул через плечо руку к книжной полке за спиной и, не глядя, вытащил первую попавшуюся книгу. «Русские ночи» Одоевского. «Гм… «Ирина Одоевская». В общем, неплохо. Но был поэт, приятель Лермонтова, Александр Одоевский. Не годится. А с фамилией расставаться жаль. Произведем в ней некоторое изменение: «Ирина Одоевцева». Право, недурно. Вы согласны, Рада Густавовна?» Новая Ирина, разумеется, была согласна. Да и всем такое словосочетание пришлось по душе. Так появилась на свет Ирина Одоевцева, а вскоре вышел и ее стихотворный сборник «Дворец чудес».

Тут необходимо уточнение, иначе данный эпизод приобретет статус мифа. Дело в том, что мать Ирины имела именно такую девичью фамилию – Ольга Петровна Одоевцева. Поэтому согласиться с подобным выбором для молодой поэтессы было нетрудно.

***

В 1922 году вместе с мужем, поэтом Георгием Ивановым, она с первой волной эмигрантского исхода покинула Россию и через Берлин выехала в Париж. На протяжении последующих лет писала там и стихи, и прозу. Ее творчество развивалось в русле общих художественных поисков «русских парижан».

Созданные в эмиграции стихи Одоевцевой включают в свой образный состав мотив утраченного рая. Характерно в этом отношении стихотворение «Сияет дорога райская...». Герои, попавшие в рай, вспоминают оставленные в России реалии прежней жизни:

Прищурясь на солнце райское

С улыбкой она говорит:

– Ты помнишь, у нас в Кургановке

Такой-же прелестный вид,

И пахнет совсем по-нашему

Черемухой и травой…

Сорвав золотое яблоко,

Кивает он головой:

Совсем как у нас на хуторе,

И яблок какой урожай.

Подумай – в Бога не верили,

А вот и попали в рай!

Таким образом, привычные детали прежнего бытия, не особо ценимые в пестроте привычных суетных будней, приобретают особую сверхценность, ставшую очевидной при взгляде через времена назад, в отделенное эмигрантской чертой былое. Такой мотив был весьма характерным для литературы русского зарубежья, зримо проступая и в поэзии, и в прозе самых разных авторов.

Столь же пронзительным порой бывал и мотив метафорически широко понимаемого бездомья, своеобразного вселенского сиротства:

Потомись еще немножко

В этой скуке кружевной.

На высокой крыше кошка

Голосит в тиши ночной.

Тянется она к огромной,

Влажной, мартовской луне.

По-кошачьи я бездомна,

По-кошачьи тошно мне.

Порой стихотворения Одоевцевой напоминают конспекты туго свернутого в лирическую пружину романа. Вот, например, отмеченное несомненным трагизмом стихотворение «Как неподвижна в зеркале луна»:

Как неподвижна в зеркале луна,

Как будто в зеркало вросла она.

А под луной печальное лицо,

На пальце обручальное кольцо.

В гостиной плачет младшая сестра:

От этой свадьбы ей не ждать добра.

– О чем ты, Ася? Отчего не спишь?

– Ах, Зоя, увези меня в Париж!

За окнами осенний сад дрожит,

На чердаке крысиный яд лежит.

Игру разыгрывают две сестры,

Но ни одной не выиграть игры.

На свадьбе пировали, пили мед,

Он тек и тек, не попадая в рот.

Год жизни Зоиной.

Последний год.

Однако отечественному читателю известны и особо им ценимы, прежде всего, ее мемуарные свидетельства, опубликованные в двух книгах: «На берегах Невы», «На берегах Сены». В силу исторически сложившихся обстоятельств Одоевцева оказалась на шумном историко-литературном перекрестке, познакомилась со многими ключевыми фигурами Серебряного века. В круг ее общения в разные годы входили Н. Гумилев, О. Мандельштам, М. Кузмин, Г. Адамович, И. Бунин, Д. Мережковский, З. Гиппиус, Тэффи, Дон-Аминадо. Она оставила интересные характеристики этих очень разных и по-своему ярких художников слова, зафиксировала на страницах мемуарных книг запоминающиеся сценки литературной жизни послереволюционного Петрограда и «русского Парижа». И это не просто интересные сами по себе подробности писательского житья-бытья, но и выразительные, смыслоемкие ключи к столь различным характерам творческих персон, встреченных Одоевцевой на близких и дальних «берегах».

Вот, к примеру, суждения мемуаристки о Тэффи (Надежде Александровне Бучинской): «Тэффи, что так редко встречается среди юмористов, была и в жизни полна юмора и веселья. Казалось, она в событиях, даже самых трагических событиях, как и в людях, даже самых мрачных, видела прежде всего их комическую сторону, скрытую от других».

Читая эти строки, я вспоминаю свое читательское впечатление-удивление от книги Тэффи «Воспоминания». В этой книге автор описывает свое вынужденное путешествие вместе с сотнями беженцев по охваченному Гражданской войной югу России как этап исхода в эмиграцию. Это странствие изобилует опасными приключениями, когда порой существование человека балансирует на очень зыбкой грани между жизнью и смертью, когда личность никак не застрахована от возможных оскорблений и угрозы жестокого уличного насилия. И тем не менее автор повествует об этом с юмористической усмешкой и анекдотической легкостью, во всем видит еще и «смеховую тень», как сказал бы М. Бахтин. Такой уж была жизнелюбивая натура писательницы.

Характеризуя своего спутника жизни, Георгия Иванова, Одоевцева выделяет у него редкий дар быть чрезвычайно увлекательным собеседником. «Да, таких блестящих собеседников «уж нет и скоро совсем не будет». Мне, по крайней мере, за все годы эмиграции ни в Европе, ни в Америке никого, кто бы мог сравниться в этом отношении с Георгием Ивановым, встретить не пришлось. Не исключая и Тэффи. В Петербурге равным ему был один Михаил Леонидович Лозинский, тоже «остроумный свыше всякой меры, блистательный разговорщик».

Данные слова – весьма интересный штрих для характеристики эмигрантской среды, поскольку высокая культура собеседования была одним из своеобразных компенсаторных механизмов, позволявших создать в инонациональной среде чужой страны иллюзию многомерной полноценной литературной жизни. Эмигранты сохраняли удивительную вязь русского слова не только в своих художественных текстах, но и в повседневной атмосфере речевой коммуникации.

65 лет, проведенных Ириной Одоевцевой в Европе, вместили очень многое. Вместили и шумные радости, и тихие беды. Тут были и периоды финансового благополучия (скажем, получение рижского наследства после смерти отца Ирины), и беспечная светская жизнь в Биаррице, и столь полюбившийся бридж, и учеба в располагавшемся там же американском университете, и успешный опыт писания романов и киносценариев, и досадный срыв наметившегося было выгодного контракта с Голливудом, и нагрянувшая затем бедность, и неожиданное легочное заболевание, к счастью, не оказавшееся губительной чахоткой, и смерть Георгия Иванова, и одинокие годы в доме престарелых на юге Франции…

А в 1987 году, когда в Советском Союзе началась перестройка, изменившая отношение общества к эмигрантам, Ирина Владимировна, несмотря на почтенные годы и проблемы со здоровьем, рискнула вернуться на берега Финского залива, в Ленинград, который для нее всегда оставался родным Петербургом. Понятно, что она сразу оказалась в центре внимания литераторов и журналистов. Хорошо помнится телевизионное интервью, которое взял у нее в 1988 году телеведущий Владимир Молчанов в рамках своей популярной в ту пору авторской программы «До и после полуночи». Кстати, во время этого примечательного разговора Ирина Одоевцева высказывалась категорически против словосочетания «эмигрантская литература», утверждая, что есть просто единое понятие «русская литература» без какого-либо дробления по пространственному или какому иному принципу.

После переезда на родную землю в жизни писательницы начался совершенно новый период. Наверное, можно было бы начать писать третью часть мемуарного повествования, этакую своеобразную книгу «На берегах Невы – 2» – с новыми лицами, с новыми событиями… Но жизнь поэтессы, замыкаясь, как кольцо, шла к своему завершению, неумолимо напоминая о другой реке, терпеливо ждущей каждого. Вот почему в последние отпущенные судьбой годы Одоевцева надиктовывала страницы задуманной финальной книги «На берегах Леты».

* Доктор филологических наук, профессор Самарского университета.

На фото: Юрий Анненков. Портрет Ирины Одоевцевой

Опубликовано в «Свежей газете. Культуре» 21 мая 2020 года, № 10 (183)

Tags: Литература
Subscribe

  • Alter ego «Маскарада»

    Ольга КРИШТАЛЮК * Фото Антона СЕНЬКО Ну вот и дождались мы радостного события – после добротной генеральной репетиции оперы Дж.…

  • Что делать? 24 апреля, суббота

    «Свежести» – в новом формате. Теперь – только о том, куда пойду сам, если обстоятельства не остановят В САМАРСКОМ…

  • Пиковый медведь

    Рубрика: Наталья Эскина. Неопубликованное Наталья ЭСКИНА Это не рецензия. Не объяснение в любви прекрасным, талантливым и любимым Татьяне…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments